Кстати уж, раз помянут был Брукнер.
Его случай – один из тех, что раз за разом заставляют меня думать над человеческим упорством и его природой. В истории с Брукнером это все как-то совсем странно и, может быть, очевидно.

Человек он был вежливый и безотказный. Божий человек – недаром последнюю симфонию, незаконченную Девятую, посвятил непосредственно Господу Богу. Писать свои огромные, уникальные по языку и объему симфонии начал в 43 года. Почти пятнадцать лет его не признавали, считали варваром и слепым поклонником Вагнера (что неправда, хотя Вагнера Брукнер почитал особенно и счастлив был, что тот крайне высоко отозвался о Третьей его, кажется, симфонии – но слепоты там не было, так же как не было некритичного применения вагнеровского языка для симфонического письма – все Брукнер делал осознанно, и язык у него было свой). Тем не менее, в знаменитой баталии вагнерианцев и брамсианцев Брукнер для последних стал одной из главных мишеней – если Вагнер пользовался нечестными приемами, чтобы расправляться с самим Брамсом, то на защитниках Брамса лежит другой тяжкий грех – упражнение в злословии и острословии по адресу тихого и спокойного Брукнера.

Но это все вещи вроде как всем известные, не в них суть. Смысл в том, что Брукнер, помимо всего прочего – или даже в первую очередь - был человеком до крайности неуверенным в себе. Все его симфонии (за вычетом Восьмой) при жизни его были переписаны им или его дирижерами по совету разумных и совсем неразумных людей – переписаны в сторону сокращения и упрощения, то есть, по сути, наполовину уничтожены; их восстановление в оригинальном виде – заслуга совсем другого века и совсем других людей. В 80-ом году гений Брукнера признали – но только не в Вене, где он жил: в Вене его считали лишенным вкуса и почти юродивым – опять-таки, за редкими исключениями. Все это странно и в высшей степени несправедливо, но и опять – загадка не в этом.

Загадка в том, как такой человек продолжал сочинять свои огромные, на час и больше, симфонии, не имеющие прецедентов по физическому объему, по объему информации и по убедительности нарративной мощи; да и по языку не слишком много аналогов имеющие, хотя слышен там и Вагнер, и Бетховен с его Девятой, конечно же, и Шуберт в побочных темах слышен – но целое поражает своей непохожестью на что-либо другое даже сейчас, что уж говорить о том времени, когда оно писалось. Писалось без расчета на исполнение; или же без расчета на исполнение адекватное; долго писалось безо всякого расчета на слушательское и критическое сочувствие.

Шуберт, обладавший сходной неуверенностью в своих силах, массу вещей бросил незаконченными. Брукнер все довел до конца. Чтобы только потом переделать по идиотскому совету, окоротить, переписать, упростить. И сесть за новый опус – такой же огромный, шумный и непонятный в своей первой, авторской редакции.

Что заставляло его? что давало ему силы? Ощущение боговдохновенности своего труда? Или просто невозможность писать по-другому? и, в конечном итоге, сознание того, что все, им сделанное, сделано правильно?

С Вагнером, этим упрямым типом, все понятно: такой уверенности в себе и своей правоте можно пожелать каждому - перед ней склонялись даже короли. Брукнер не имел и сотой доли ее. И все же делал вещи, в каком-то смысле более странные для современников и неприемлемые, нежели Вагнер.

Говорят, что человека на своем стоять заставляет характер. Случай Брукнера показывает, что это не так. Характер заставлял его сомневаться и портить. А делать – раз за разом – заставляла какая-то иная сила. То, что обычно – от беспомощности объяснить, мне кажется, - называется творческим позывом. Ничего не объясняющий термин. Многие люди имеют наклонность к творчеству. Многие имеют даже талант. Однако из них до упрямого отстаивания своего, прежде небывалого видения мира, поднимаются единицы.

Мне, когда я слушаю Брукнера, постоянно кажется, что двигало им отчаяние. Отчаяние перед невозможностью быть понятым, отчаяние перед невозможностью понять самому. Отчаяние перед невозможностью делать нечто более понятное. Едва ли это верное ощущение; но оно у меня очень сильное. Потому что тут речь идет о каком-то совершено необъяснимом феномене; а только отчаяние заставляет людей делать поступки, принципиально несвойственные их натуре.

Мне, в принципе, кажется, что героизм любого сорта – чаще всего порождение отчаяния и результат безвыходности ситуации. Люди вызывают огонь на себя, когда никаких средств уже больше не осталось.

И вот мне думается, что у Брукнера, желавшего, чтобы его услышал Бог, не оставалось никаких больше средств, кроме тех, что доступны были ему. И это отчаяние придавало ему мужество быть таким, каким его ни за что не сделал бы любой, самый твердый характер.

P.S. Вот тут можно взять послушать Третью симфонию Брукнера. Дирижер Йохум. Впрочем, в тэгах там все написано.

UPD. К сожалению, по не зависящим от меня техническим причинам линк не работает; я работаю над этим, в свою очередь; как добьюсь толку, то оповещу отдельно.

UPD 2. Теперь должно скачиваться. Нажимать там же.