Я примечаю, что с возрастом становлюсь все больше консерватором
и даже где-то обскурантом, не побоюсь этого слова. Нет ничего для меня более пугающего в аннотациях к записям, чем обещание данного релиза «нарушить табу» или же сообщения о его, релиза, эпохальности и уж тем более революционности.

От революций и нарушений табу, по моим наблюдениям, в девяти из десяти случаев нет никакого проку, особенно в таком консервативном деле, как академическая музыка – в лучшем случае это выходит какое-то мелкое хулиганство, которое очень ложится на душу экспертам глянцевых журналов и молодым прогрессивным композиторам, в принципе заточенным под то, чтобы приветствовать стряхивание с искусства всяческой шелухи in general. Через месяц, самое большее – через год от революций не остается и следа, и, опять-таки, в лучшем случае то, что было революционным, входит в общий репертуар какой-то сто десятой краской, в худшем же и вовсе оставляется в покое.

Хотя в принципе я не против революций и обновлений. Это все штуки полезные – любой организм обязан искать новые источники питания. Я только предпочитаю, чтобы все революции были сделаны лет за двадцать до того, как я стану их слушать, получили от времени свою прописку, а я бы получил в результате state of things, освобожденный от хайпа и лишних восторгов.

Если же революции непременно надо все-таки случиться одновременно со мной – то у меня нет никакого желания идти с нею рука об руку Я лучше подожду еще десять лет и тогда уж припаду к тому, что останется – если останется.

В принципе, это все относится не только к музыке. Меня невозможно приохотить к новой книжке, ежели в аннотации будет сказано, что она «взорвала», «потрясла», причем именно вчера или позавчера, а не полвека назад. Еще меньше мне нравится, когда книжка говорит «новое слово».

Ей-богу, мы еле пережили двадцатый век, где каждый говорил новое слово. Все новые слова уже кончились, помилуйте – их нет столько в языке. И сочинять из новых слов сейчас рекламу – ну совсем неприлично. Есть, конечно, люди, которые всю жизнь играют с наперсточниками и всю жизнь продолжают удивляться, что их опять облапошили – так они, может, и готовы каждый месяц слушать «новое слово в литературе». Те же, кто все-таки счел опыт игры в наперсток предыдущих поколений достаточным, должен же как-то уже голову втягивать и стараться пройти мимо «новых слов».

Принципиальная ставка на новизну и революцию характерна для людей с неустоявшимся понятийным аппаратом. Для них встраивать в свой хаотический контекст еще пару новых определений каждый месяц – не проблема: точно так же, как почти никогда не проблема в бак с бельем впихнуть пару рубах.

У тех же, чья голова содержит усвоенный материал в чуть более разумном порядке, чем лежит белье в баке, от новизны и революции рано или поздно должна составиться изжога. Потому что логика и здравый смысл сочиняются в покое, дома, а не на площадях.

На площадях плясать хорошо, брататься, в микрофон говорить. Это все вещи тоже полезные, потому что приносят массу положительных эмоций. Для тех, кто так и не нашел времени и сил усвоить, что наибольшее число положительных эмоций приносят тишина и покой.

Мягкое кресло. Хорошая нереволюционная книжка. Нереволюционный Шуберт. Чашка кофе, если здоровье позволяет.

Разумеется, мне возразят, что Бетховен только и делал, что революции сочинял. Это верно, да только когда это было… и тогда, когда это было, существовала традиция, смею напомнить, позволявшая делать революции, не снося памятников и не кидаясь полезными вещами с корабля современности.

Сейчас традиции нет.

Какие уж тут новые слова.