«Гайдновские» квартеты Моцарта живут у меня в двух исполнениях –

Кливлендского квартета и нынешних фаворитов западной критики – семейного предприятия Hagen Quartett (точнее, бывшего некогда семейным полностью, ныне же имеющего трех участников с фамилией Хаген и одного – взятого позже, не из Семьи, что называется).

Тут что, собственно, интересно? Тут интересна на редкость несхожая трактовка одного и того же материала обоими коллективами; и, точнее, даже не сам факт несхожести – этого-то как раз всюду много – а, скорее, момент какого-то принципиального расхождения во взгляде даже не на музыку, а на автора ее, на ту парадигму, что задается фамилией Моцарт. Первые полностью вписывают себя в нее, вторые самым очевидным образом с ней спорят. Моцарт у кливлендцев – это такой моцартовский Моцарт: изумительно легкая и подвижная музыка, разворачивающаяся непрерывным потоком, где на каждую проблему немедленно, буквально без пауз, предлагается ответ – в этом смысле музыка здесь есть прямая противоположность собственно Гайдну; эта музыка авторства того самого вундеркинда и гения, что писал симфонии за один день и совсем не трудился над своими опусами, одаренного Богом солнечного ребенка – словом, такого Моцарта, каким его рисуют популярные биографии и каким он закрепился среди архетипов, бытующих в искусстве: херувим и прямой посланец небес, that is.

Не то у Хагенов: услышав их после кливлендцев, я, признаться, не сразу понял, что за музыку они играют. Их Моцарт – это прежде всего огромный труд и огромное ремесло; шероховатый, диссонирующий и неторопливый (тут особенно забавно, что и кливлендцы, и Хагены играют части квартетов практически в одном и том же темпе). У Хагенов, как общее правило, практикуется резкая атака, и оттого пассажи, сыгранные portamento – а обычно это хроматические секвенции – особенно заметны, и особенно заметно поэтому, на какой сложной хроматике стоит здание, кажущееся на первый взгляд лишенным острых углов и полностью мелодичным, что свойственно преимущественно диатонике.

То есть, это два равноправных взгляда на проблему, дающих во многом противоположный результат. Если пытаться подобрать сюда метафору, то она будет выглядеть следующим образом: кливлендцы убирают всю рабочую механику музыки под полированный кожух, представляя слушателю только конечный продукт – изумительно сверкающее целое. Хагены закрывают механику разве что стеклом; слушатель видит, как крутятся ее колеса, как соскакивают с зубца на зубец передаточные механизмы, как движение, кажущееся у кливлендцев лишенным всяческих усилий, здесь, под стеклом, начинается от какого-то мельчайшего маховика в самом низу цепочки и идет наверх через маховики и храповики, чтобы прозвучать вдруг ясно и отчетливо и снова уйти внутрь механизма, готовя появление следующего решения.

Мне тут на ум идет сравнение переводов Шекспира Лозинским и Пастернаком. Общеизвестно, что Лозинский гораздо ближе к оригинальному строению стиха и шекспировскому синтаксису; на этом основании блестящие стихи Пастернака принято сейчас недолюбливать – и зря, как мне кажется. Текст Лозинского работает, трудится; текст Пастернака поется. Текст Лозинского дает некоторое представление о том, как выглядит шекспировский стих; текст Пастернака дает куда более наглядное представление о том, как должен выглядеть шекспировский стих с той точки зрения, когда Шекспир признается одним из величайших поэтических гениев в истории человечества. Лозинский приближает нас к правде; Пастернак – к поэзии, то есть правде прекрасной, хотя и часто не имеющей отношения к правде настоящей.

В сущности, оба эти разговора – старое как мир противостояние правдоподобия и представления о правдоподобии; и занятно тут то, что как само правдоподобие, так и представление о нем суть, в свою очередь, два представления, совершенно равноправных, на бесконечной асимптотической кривой, толкующей нам о невозможности узнать такую правду в искусстве, которая отменяла бы все прочие правды, и об увлекательности нахождения и сравнения разных правд и мнений, составляющих единственно возможную свободу в рамках любого искусства.

Разумеется, никому не запрещено выбирать между двумя правдами: мне больше нравятся переводы Лозинского и больше нравится хагеновское исполнение Моцарта; однако я отдаю себе отчет, что, приняв эту сторону, сторону условного правдоподобия, я упускаю поэзию, заключенную в сказке о херувиме Моцарте и о бледном и худом печальном юноше по имени Гамлет.

P.S. Тем, кому охота сравнить исполнения и составить свое мнение – направлять свои стопы сюда.